Некрасов Юрий (c)
Избранные рассказы

ЗА СТЕКЛОМ

Утро. Она идет в ванную. Даже отсюда я слышу ее легкие шаги. Соваться в большую комнату опасно - можно нарваться на неприятности! Однажды я не вытерпел и попробовал - втиснулся в чужую Сферу… Этот эксперимент чуть не стал последним в моей жизни. С тех пор я себя берегу. Разряд. Вот и она, как всегда в домашнем халатике и босиком. Непослушная прядь русых волос легкомысленно болтается из стороны в сторону. Она подходит к раковине, слышно журчание воды. Садится на унитаз. Все на свете бы отдал, чтобы стать унитазом! Хоть на миг. Почувствовать ее прикосновение. Задумался и не заметил, как она ушла. 

Как-то я слышал байку про человечка за стеклом. Посадили беднягу в живую Сферу. Наверное, они страшно мучались. И как такое издевательство Живчик допустил?!

Похоже сегодня у нас праздник. Ко мне постоянно заглядывают какие-то люди, нервно и оживленно щелкают Разрядником, справляют свои человеческие нужды. Вон один аж с головой в унитаз залез, наверное, знакомится. Как тянет прыгнуть в комнату! Нельзя! Там и так Тройняшки места себе не находят. К тому же, щелкнуть может, как в прошлый раз, а тогда кому-нибудь, как пить дать, каюк! Торопливо забегает она. Озабоченно всплескивает руками и начинает вытаскивать человека из унитаза. Он беспокойно машет конечностями, но, в конце концов, поддается на уговоры познакомиться с раковиной. Она обливает его водой и уводит в комнату. Ночь. Ко мне без Разряда вваливаются двое людей. Их почему-то шатает. Один начинает срывать одежду с другого, а тот просто стоит, опершись о стену, и что-то говорит. Наконец первый избавляет второго от ненужной одежды. Очевидно, они решили помыться. Странно, они не полезли в ванну, а зачем-то вцепились друг в друга и дергаются.

Утро. Она идет в ванную. Обычно эта дорога занимает у нее меньше времени. Интересно. Сегодня ее волосы растрепаны больше прежнего, и она дольше обычного здоровается с умывальником и унитазом. Смотрится в зеркало, зачем-то гладит себя по лицу. Уходит. Жаль, что она не может жить здесь всегда. Наверное, здесь ей не хватает места.

По-моему, у нас поселился кто-то еще. Теперь почти каждый день я вижу какого-то мужчину. Он мне не нравится. Чересчур больно щелкает Разрядником, постоянно приглаживает волосы и скалится в зеркало. На свой страх и риск попробовал поговорить с Тройняшками. Их теперь всего двое! Гости убили одного из них! И, что хуже всего, этот мужчина иногда лежит с ней в одной постели!

Сегодня у нас был потоп. Откуда-то сверху протекла труба, и наша труба, наверное, из солидарности решила протечь тоже. Приходили какие-то люди. Они громко говорили, а потом сняли и унесли нашу трубу. Жаль. Она была самой разговорчивой из всех нас, постоянно мурлыкала какие-то песенки. 

Тройняшки говорят, что у них родился новенький! А еще у них в комнате поселилась целая семья: Двойняшки и Большой Глаз. То-то с Разрядом что-то непонятное творится.

В окно на кухню мне видна тамошняя Сфера. Она не может со мной поговорить, но показывает, что хозяйка дома. Это хорошо. Я очень хотел бы ее сейчас увидеть. У меня почти совсем пропал слух. Я думаю, это из-за пополнения в Семействе. Жаль, что теперь я почти не слышу ее шагов.

Неожиданно меня бьет злым Разрядом. Сначала ко мне врывается она, а следом за ней этот мужчина. Она что-то кричит, бьет его газетой. Он тоже кричит. Кричит на нее. Потом хватает ее за руку и начинает куда-то тащить. Не смей ее обижать! Живчик, если бы я был унитазом, я упал бы ему на ногу! Она вырывается и начинает махать руками. Тогда он бьет ее по лицу, опрокидывая в ванну. НЕТ!!! Живчик, дай мне силы! Я прошу!!!

Моя живая Сфера взорвалась изнутри бешеной силой Замыкания, и я ударил ему в спину всей своей ненавистью, всем своим достоинством и существом, сжигая себя и его без остатка в единой вспышке любви.

ГОТИКА ЕГО ЧУВСТВ

Скромная дань Кафке

Надлом пришел темным вечером посреди треска поленьев в камине, сытного ужина и полного благополучия.
Читая вечернюю газету и морщась от человеческой тупости, он неожиданно ощутил странную перемену в себе: где-то был заложен фундамент. Он почувствовал это кожей, кончиками волос и даже этой газетой, которую продолжал сжимать в ладонях.
Язык скользнул по пересохшим губам. Фундамент. Он не мог понять, объяснить произошедшее, но чувства кричали ему об этом.
Махнув рукой, он не стал заострять на этом внимание и отправился почивать.
      
Утром фундамент проснулся вместе с ним. Нисколько не изменившийся за ночь, прочный, настойчиво ощутимый. Настоящий.
На работу он пошел с неприятным чувством в душе, раздражительный и озлобленный.
Кривые ноги девушки в коротком платье, дефилировавшей впереди него, вызвали стойкое отвращение. И фундамент пустил буйные побеги! Изящные стены в ажурной лепке потянулись вверх, образуя каркас будущего здания.
От ужаса у него потемнело в глазах. Сжав лицо ладонями, он попытался стереть проклятый образ, выкинуть его из себя! Тщетно.

Подавленный и измученный своим архитектурным психозом, он уныло брел с работы. В почтовом ящике виднелась какая-то корреспонденция, которую он неохотно достал на свет Божий. От удивления его глаза распахнулись шире допустимых пределов. Он выиграл 10 тысяч фунтов в лотерею! Волна привалившего счастья чуть не сбила его с ног. И, словно подпитываемая этим чувством, вновь подросла ненавистная постройка, выгнувшись легкими арками – нервюрами.

Вскоре жизнь вошла в привычную колею с ее будничными радостями и невзгодами. Здание не покидало его ни на минуту: ворочалось с ним во сне, плескалось в ванной и хохотало перед телевизором. Время от времени оно ощутимо подрастало, все более обзаводясь деталями и оформляясь. Внешне оно походило на великолепный готический собор, величественный и таинственный, смело устремленный ввысь.
Он уже успел притерпеться к нему, теперь он даже понял причину его роста – какие-либо эмоционально-оценочные действия. Так, здание могло обзавестись разноцветными витражами, впитав его злобу по поводу сломанной зубной щетки, или сплестись затейливым кружевом резьбы, реагируя на восторг от победы футбольной команды. Одно оставалось неизменным: каким бы ни было чувство, здание становилось все прекрасней и прекрасней.
Нет, он смирился далеко не сразу. Сколько выигранных денег было истрачено на врачей и лекарства. Вскоре в ход пошли даже экстрасенсы – маги – шарлатаны. Собор был непоколебим!
Иногда на него накатывали такая тоска, что он тихонечко ныл, скользя мысленным взором по плавным изгибам вознесшегося ввысь здания. Застывшие химеры и благостные небожители мерещились ему окаменевшими пороками и добродетелями, а дубовые створки входных дверей – вратами его души.

Жизнь для него медленно превращалась в храмосозерцание. Украдкой, опасливо косясь по сторонам, он иногда специально провоцировал себя на эмоции и, любуясь последствиями, частенько бил себя потом по пальцам, истерично хихикая и боясь. Он стал очень бояться конца. Не смерти, не забвения, а конца этого инфернального строительства. Страх этот тоже добавлял черепицы на башенках и лепнины вокруг узких стрельчатых окон.

Конец наступил внезапно.
Ему приснился яркий сон. Очень яркий: про зеленый луг и белую собачку на нем. От удовольствия он даже заплямкал губами. Давно ему не снились такие сны.
И вдруг посреди луга вырос его собор, по кирпичикам собрался из небытия. От неожиданности он сел и широко распахнул глаза. Напрягся.
И собор в его душе заговорил…

ПРОБЛЕМЫ РАБОТЫ В ПОЛЕ ИГРЫ КОЛДУНОВ-ВЕЛИКАНОВ

День начался просто великолепно - он проспал! И ни одна паскуда его не разбудила. Он спокойно встал, не торопясь принял душ, побрился, сунул в микроволновку вчерашний бифштекс - не какой-нибудь паршивый сэндвич, а нормальный кусок мяса - налил себе сока, плюхнулся в кресло и приготовился насладиться достойным завтраком… И тут взгляд его упал на циферблат настенных часов.

11 часов 37 минут!!!

За такое опоздание с него должны были просто снять голову. "Уволят на хрен!" - по ошибке он натянул свитер задом наперед, и теперь тот немилосердно натирал шею. Вцепившись в руль так, что костяшки на пальцах готовы были прорвать побелевшую кожу, он гнал свой новенький "Корвет" по пустым улицам города, распугивая ворон и поднимая в воздух вчерашние газеты.

На углу 37–ой и 15–ой он затормозил, на секунду задумался и свернул к центру города. "Через 15–ую, на Стрэйт, потом на Арлингтон…" - в его голове крохотная одичалая машинка с одним пассажиром внутри неистово колесила по центральным улицам города, пытаясь выгадать каких-нибудь пять-семь минут.

"Уплывает моя премия! - с тоской взвыл он. - Что же делать, мать твою?!" Убедительные аргументы брыкались, упирались рогами в землю и категорически отказывались лезть в голову.

-	Бэнсон! Бэнсон, твою мать, где ты?! - рявкнуло радио голосом шефа. - У нас проблемы в здании на пересечении Моул и 16-ой авеню!
-	Я уже еду! - вот так везение, ему было всего три квартала до этого перекрестка.
-	Разберись там! И потом в управление, живо!
-	Конечно! - восторженно рявкнул он, кажется, у него появился реальный шанс замазать свои грехи перед начальством.

Здание оказалось семнадцатиэтажным жилым домом. Перед самым входом уже суетились люди в форме дорожной полиции.

-	Внутрь шмыгнул, сучонок! - толстый коп с кустистыми бакенбардами с досадой сплюнул наземь.
-	Бэнсон Ричардс, - он выпрыгнул из машины, сияя улыбкой, и протянул руку толстяку.
-	Роджер Хэмбли, - тот явно не оценил его веселого настроения и вновь отвернулся к зданию.
-	Что случилось, офицер? - жажда деятельности переполняла его, вскипая хмельными пузырьками где-то в висках.
-	Мальчишка.
-	Мальчишка?
-	Телефонный хулиган.

Улыбка медленно сползла с его лица.

-	Выходит, - он помедлил, пытаясь прочесть на лице Хэмбли хоть что-нибудь.
-	Здание инфицировано!
-	Тв-а-а-ю-ю-у-у… - окончание фразы отвратительной болью застряло где-то в районе гортани. Он попытался сглотнуть ее, но лишь еще больше растравил невидимую язву.
-	Вот именно, - мрачно зыркнул на него Хэмбли. - Поэтому звонили вам...
-	Ясненько, - ладони его похолодели, вверх по ногам побежали ехидные мурашки.
-	Теперь - дело за вами, - кривая ухмылка качнула пухлые щеки дорожного полицейского.
-	Где взяли след? - нужно было разобраться, что именно ищет маленький засранец.
-	На площади Сент-Шеаль, - ухмылка копа стала еще паскуднее.
-	Чего?! - не поверил сначала он. - Там же этих телефонов…
-	Вот-вот, - его поросячьи глазки светились каким-то нездоровым удовольствием. - Штук 20.
-	Ээээ… - подобную операцию ни в коем случае нельзя было проводить в одиночку. - Ладно! - внутренняя борьба была короткой, но ожесточенной, верх взяло безрассудство. – Ладно, - еще раз повторил он.
-	Удачи! - почти искренне улыбнулся Хэмбли и полез в свою таратайку.
-	Она мне понадобиться, - буркнул он себе под нос и двинулся к входу в здание.

"Так, разложим все по полочкам: есть один телефонный хулиган и большой многоквартирный дом…" - его мысли прервал холодный бесцветный голос системы оповещения:

-	ВНИМАНИЕ! Здание инфицировано! Всем жителям немедленно принять Стабилизаторы Реальности, - выждав положенные три секунды, голос продолжил. - ВНИМАНИЕ…
-	Замечательно! - он вытащил из кармана брюк портсигар и вытряхнул на ладонь серебристую каплю Стабилизатора.
-	Первые четырнадцать секунд Вам придется адаптироваться к условиям инфицированной реальности, - вежливо запел Стабилизатор.
-	Ой, хоть ты-то заткнись! - он раздавил капсулу Стабилизатора зубами и зажмурился.
-	Приятной Реальности, - затухающим эхом отозвался Стабилизатор.

Он стоял посреди огромной каменистой равнины, усеянной разноцветными скалами. Над головой нависало плоское белесое небо.

-	У меня один! - по барабанным перепонкам ударило диким воплем какой-то нечеловеческой силы. Бэнсон испуганно шарахнулся в сторону, споткнулся и рухнул наземь, одновременно пытаясь рассмотреть хозяина оглушительного голоса. С небес на него опускалась гигантская ладонь, обезображенная глубокими шрамами и отсутствием среднего пальца.
-	ААААААА!!! - истерично завизжал Бэнсон, лихорадочно дергая ногами.
-	Человек! - запищало откуда-то сзади, и лохматый комок пламени ударил в пикирующую ладонь.

Его накрыло какой-то невероятной паучьей тенью, он вжал голову в плечи, закрыл лицо руками…

-	Уровень привычной реальности восстановлен, - заквакало где-то внутри него. Какое-то время он сидел с закрытыми глазами, не решаясь поверить в свою невероятную удачу.
-	Дрррррррррррррррр! - запищал в кармане мобильный телефон.
-	Бэнсон, - под мышками впору было селиться белым медведям - леденящий холод расползался оттуда по всему телу. Руки тряслись, а голос еле слышно вибрировал.
-	Если мы с тобой в игре, - Бэнсон сразу напрягся. - То тебе нужно поторопиться, потому что очень скоро они заберут у меня все собранные фишки.
-	А-а-а… - в телефоне уже мяукали короткие гудки.
-	Че-е-ерт! - он был безумно зол на себя: какого дьявола его сюда понесло?! В одиночку воевать против Инфицированного!

Первый этаж он прочесал почти бегом. Пусто! Ни одного телефона!!! Этот мальчишка или гений, или Бэнсон ничего не понимает в своей работе.

СТОП! На первой же ступеньке вверх Бэнсон остановился.  "А что…" - мысль не успела принять оформленные очертания, метнулась туда-сюда испуганным зверьком, когда со второго этажа раздался дикий вопль:

-	РОКИРОВКА!!!

Голос этот был знаком Бэнсону по тому краткому пребыванию в Иной Реальности. Этот вопль… он что-то значил, Бэнсон попытался примерить его на себя… Затхлый воздух плохо проветриваемого помещения сгустился вокруг него, Бэнсон попытался содрать его с себя, пробиться наружу, но было уже чуточку поздно.

Он стоял на полу возле двери квартиры с номером 256. Длинный гибкий шнур из черной пластмассы уходил прямо под эту дверь. Странное это было чувство - быть телефоном. Все привычные человеческие ощущения казались чуждыми и противоестественными. Напротив, самыми обычными и естественными чувствами стали: Ожидание Звонка, Звонок, Разговор, Набор Номера, Память. Последнее было самым насыщенным и приятным. Он помнил ВСЕ, что когда-либо передавалось посредством его эбонитового тела. Мельчайшие оттенки голоса, выразительные паузы и междометия, сухая логика построения фраз, бесконечная последовательность фактов. Он был невероятной копилкой огромного количества информации.

По коридору кто-то прошел. Бэнсон не обратил на шаги ни малейшего внимания - его природа не позволяла ему этого, к тому же, телефону это было совершенно не интересно. Рука коснулась его трубки, Бэнсон прислушался к себе - контакт - в ухо человеку зазвучали классические гудки. Палец окунулся в круглые отверстия телефонного диска - чем больше номер, тем больше удовольствия, - и Бэнсон задвигался, слегка позванивая от удовольствия.

Когда номер нырнул в его Память, Бэнсон с удивлением и жалостью вдруг осознал, что подобного номера не существует… однако, тут же ответил!

Однорогий Великан в этот самый миг как раз готовился Фиолетовой Фишкой выбить 116 квадрат. Он закинул свою волосатую ручищу далеко назад и швырнул несчастную, что было сил.

Фиолетовая Фишка покорно летела навстречу неизбежному 116 квадрату, как вдруг Бэнсон-телефон понял, что это ЕГО пытаются вызвать на связь!

-	Алло, - так странно было самому отвечать на телефонный звонок.
-	Слушай, - голос был мужской, резкий и шепелявый, - мне нисколько не нравится быть в теле какого-то там полицейского, поэтому будь добр, ОСВОБОДИ Нишу!!!
-	Чего?! - изумление телефона было столь безграничным, что он даже не смог ответить подходящими к случаю гудками.
-	Того! Дохнуть я здесь не хочу!
-	А я-то здесь при чем? - истерично завизжал Бэнсон в ответ. - Никого не трогаю, звоню, как надо!!!
-	Вот, сука тупой!

Медуза Иглата попыталась сбить Фишку в воздухе, но это оказалось лишним. Карлик Кзум просто подпрыгнул и проглотил ее.

Связь тут же прервалась. Бэнсон остался наедине с самим собой и мало утешительными гудками, а неизвестный голос пропал. Если бы Бэнсон способен был видеть, то он, возможно, удивился бы, обнаружив свое прежнее - человеческое тело, матерившееся возле себя нынешнего. Но зрение, увы, не входило в список его нынешних достоинств.

Его прежнее тело, тем временем, бросило на середине одно из наиболее цветистых ругательств и присело на пол рядом с телефонным аппаратом, очевидно, теряясь в ворохе мучительных догадок.       
  
-	Так, - мальчишка, а это, несомненно, был он, изо всех сил пытался встать на место Бэнсона. - Если я - теперь полицейский, то я должен поймать меня - телефонного хулигана… Угу… А потом что? - он ткнул носком ботинка телефон, тот лишь недовольно звякнул. - Что потом, я тебе спрашиваю?!
-	Не знаю, - ответил он самому себе, отдышавшись. - Пойдем с другого конца. Что делаю я? Забираю Память у телефонов, - нахмурился. - Чего?! Какую Память?! - в голове катастрофически не складывались две жизни, - Ооо, чеееерт, что же делать?! - он схватил телефон с пола и со всего маху шарахнул им об стену…
-	ВНИМАНИЕ! Участок инфицирован! - запела сладким голосом служба оповещения. - Всем инстабилянтам немедленно принять Дуус-эксим! Спасибо!!!

Великаны ошеломленно замерли вокруг своего Игрального Поля.
-	СЕКТОР "ПРИЗ"!!! - семигранная фигурка слепого пехотинца засияла красивым золотистым светом и воспарила в воздух. Секунду все ошеломленно молчали, а потом, наплевав на все правила и ходы, наперегонки бросились к Призу.
-	МОЕ!!!

Из расколотого на четыре части корпуса телефона сыпались игральные фишки, мальчишка-полицейский увлеченно, целыми горстями запихивал их себе в рот. Наконец, стены коридора вокруг него подернулись легким сизым туманом, сознание зевнуло и отключилось.

Бэнсон лежал поперек коридора, раскинув руки, и упирался затылком прямо в брошенную пепельницу. Коридор был пуст. 

-	Дррррррр, - где-то звонил телефон, - дррррр…
-	Только не это, - Бэнсон поднялся с пола, лицо белее мела, глаза - две серые дырки, рот - кривая сморщенная щель. - Только, мать вашу, не это!!!
-	Бэнсон, - голос в трубке принадлежал, конечно же, проклятому мальчишке. - БЭНСОН!!!
-	Да, - крик подействовал на него отрезвляюще.
-	Мне тоже совсем не нравится эта херня, что происходит вокруг! - голос мальчишки звенел, как серебряные колокольчики на сильном ветру. - Но выбраться из этого дерьма мы можем только вместе!!!
-	Да, - покорность скрутила Бэнсона по рукам и ногам.
-	Ты должен меня поймать! Иди по выпитым телефонам и, в конце концов, ты меня найдешь.
-	Хорошо.
-	И тресни об пол телефон, по которому ты сейчас говоришь!
-	Что? - до Бэнсона не сразу дошел смысл последней фразы.
-	Туу - туу - туу - туу, - полезли в голову такие родные и знакомые гудки отбоя.
-	Я схожу с ума, - Бэнсон взялся за красивый, похожий на механическую гусеницу, телефонный аппарат…
-	Не надо, - голос в его голове был очень нежен, телефон жалобно дрожал в его руке. - Пожалуйста, нет! Умоляю вас!
-	Прошу прошения… - Бэнсон замешкался буквально на несколько секунд, но их оказалось достаточно.

Рыжий Фред - так его звали - великан Диагонального пригорка должен был отпасовать сферический Джольный мяч Вислоухому Ыу. На подаче стоял Краймердин, и все было бы ничего, если бы Некрасыс тремя ходами раньше не отправил свою пешую гвардию брать штурмом пригорок Фреда. Пришлось выкинуть Розовую Фишку, потом обдать раз-другой вражескую армию Ледяными Потоками, и тут Фред позорно прозевал подачу! Мяч перешел клике Фея Нынге и Карлик Кзум.

Теперь Бэнсон стал мальчишкой. К счастью, переход был настолько неожиданным и болезненным, что он сумел сохранить практически все свои личные воспоминания. Мальчишка очень торопился, нужно было собрать как можно больше Памяти с телефонов - Бэнсон вознегодовал, вспомнив, как жухнут аппараты, лишившись своего сокровенного естества, как они высыхают изнутри, чахнут, съеживаются и оплывают горькими лужицами некогда прекрасных тел. Затем Память нужно было скатать в рулоны - Бэнсон плохо понимал тонкости этого производственного процесса - а потом…

-	Ах ты, гнида мелкая! - завопил Бэнсон тонким детским голосом. Мальчишка отдавал Память Великанам!!! А те использовали ее в качестве Фишек в своих невероятных играх!
-	Быстрее!!! - с другого конца коридора показалась смутно знакомая, но отчего-то до боли родная физиономия. - Чего ты сел?! Пей их до конца!!!
-	Это… ты? - Бэнсона подмывало спросить: "Это я?" Он оглянулся и увидел три телефонных аппарата, рядком стоявших на полу. - Не буду!
-	Идиот!!! - мальчишка весь налился кровью, Бэнсон с веселым ужасом всматривался в свои перекошенные гневом черты. - Это последние!!! Еще немного, и нас здесь СХЛОПНЕТ!!!

Что-то щелкнуло в его голове. Схлопывание. Он кинулся внутрь воспоминаний мальчишки, нашел что-то там, примерил на себя, покрылся мгновенно выступившим потом…

-	Не стой же столбом! - мальчишка мчался к нему, и Бэнсон чувствовал, что, если тому удастся нагнать его сейчас, оба они будут обречены. Щуплое мальчишечье тело все подобралось, ноги выстрелили пятками в пол, и он ринулся пикирующей птахой на замершие в ужасе телефоны.
-	113-45-67… Алло, это Сиськи-матиськи? 447-82-12… Чарли, это Фред… - это было жутко возбуждающе, адреналин плескался внутри него и грозился напрочь сорвать крышку. Первый телефон раскрылся перед ним: прочь отлетает верхняя панель, под ней переплетенный Ад черно-кожанных проводов и обнаженная Память, истерзанная миллионом чужих проникновений, он подхватывает ее на ладонь и впивается губами в податливый атлас уст. Второй телефон: внутри ощетинились штыками армии зелено-красных солдат, Память - бронированный лимузин с партийным вождем внутри, он срывает толстенную дверцу с петель, пуленепробиваемое стекло осыпается наземь, и вот он читает приговор, а после нажимает на курок трофейного "Вальтера"…
-	Ты опоздал, - рука мальчишки-полицейского падает ему на плечо, Бэнсон уже видит внутренности последнего - третьего телефона, тянется к нему: Память - это улица под 130 этажами гордого небоскреба, он соскребает себя с его крыши, обрывается, летит…
-	Ты забыл позвонить, - мальчишка крепко держит его плечо, Бэнсон пытается вырваться, но тот уже защелкнул один браслет наручников вокруг его тонкого запястья. - Сейчас все они смотрят на нас…

Они оборачиваются вдвоем и смотрят им в глаза.

Игра остановилась. Все великаны молча смотрят на них. "Опять!" - читается в их взоре, но делать больше нечего, и они вынуждены вновь возвратиться к игре.

Coda

-	Ну, Бэнсон, - капитан просто сиял от радости, - ты просто представить себе не можешь, как нами довольно Управление Реальности!
-	Да? - Бэнсон лениво улыбнулся и закинул ноги на стол шефа. По всему телу растекалась сладкая истома, он уже выпил с сослуживцами, а теперь еще и намахнул коньяка с капитаном.
-	Самая результативная операция по Стабилизации Реальности последних пяти лет, - с чувством процитировал капитан текст какой-то бумажки, которую поднял со стола. - Дааа, парень, не подвел!
-	Рад стараться! - Бэнсон снял ноги со стола и потянулся за новой рюмкой.
-	Хорошо, - капитан мечтательно закатил глаза и опрокинул в себя остатки коньяка.

Домой он приехал почти в полночь. Черт-те что, а не день. Он включил телевизор, шла передача из цикла "Реальность наших дней". Не торопясь, плеснул себе джина и сел напротив телевизора. Комната плыла перед его глазами, дробилась и танцевала.

"… До сих пор остается неразгаданным парадокс Совмещения Реальностей, - вещал приятный женский голос с экрана, Бэнсон никак не мог сфокусировать на дикторше взгляд. - В разных местах, абсолютно не связанных друг с другом, неожиданно возникают Проколы некоего иного пространства-времени, чаще всего, это место называют Полем Игры…"

-	Поле Игры, - пробормотал он непослушными губами и захихикал. Дикторша продолжала нести свой оплаченный телекомпанией бред, убедительно иллюстрируя всем известную теорию столь же затасканными фактами.

"… В большинстве своем ими становятся подростки, балующиеся с телефонными аппаратами. Каким-то до сих пор почти не изученным образом они вызывают так называемую Инфекцию Реальности, что приводит к появлению Прокола в районе Инфекции…" - до ванной доносились лишь обрывки голоса дикторши. Бэнсон слез с унитаза и погрузил пылающее лицо в струю холодной воды. Поднял мутные глаза на зеркало…

С той стороны на него смотрел сегодняшний мальчишка.

-	Че вылупился? Вали отсюда, - пьяно махнул на него Бэнсон, но зеркальная тень проклятого мальчишки не пропала, нетвердо отмахнувшись от него отраженной рукой.
-	Эй, - Бэнсон чувствовал, что стремительно трезвеет. - ЭЙ! - и когда истерика поднялась в нем до краев, заполняя собой все свободные щели, дырочки и отверстия, мальчишка в зеркале ему слегка улыбнулся.

Escape

-	Новенького привезли, - шепотом делилась медсестра Эни Хэдж со своей подругой по телефону. - Такой симпатичный, да-да, - она томно округлила губы и прыснула в трубку. - А ты думала?! Что? - она оглянулась, никто ли не слышит их разговора. - Полицейский. Известный, вчера его по телевизору показывали… Ну да! Тот самый… Дааа, обычная история, насмотрелся бедняга на всякие ужасы, вот ему маковку-то набок и свернуло! Ладно, мистер Добб идет, я тебе перезвоню…

Бэнсона привели в игровую только на следующий день. Вчера ему было очень плохо. Весь день он пролежал, чувствуя, как разноцветные кубики лекарственной жидкости царапают его вены изнутри. На счастье в туалете не было зеркала. Хотя… Мальчишку он там больше не видел.

В игровой было очень светло. Больные расселись, кому как было удобнее, кто-то лежал прямо на полу, кто-то сидел на стульчике, одна пожилая леди взгромоздилась на широкий подоконник.

-	Это Бэнсон, - сказала медсестра, вводя его в комнату. - Он приехал к нам только вчера, - все остальные с искренним интересом смотрели на него, и в их взглядах не было ни капли враждебности. - Я уверена, что все мы с ним обязательно подружимся.

Потом она оставила Бэнсона с ними и вышла в коридор, деликатно прикрыв за собой дверь. 

-	Во что играешь, Бэнсон? - доброжелательно спросил сухонький старичок с горящими голубыми глазами.
-	Не знаю, - воспоминания детства вернулись к нему, ему снова 9, он опять приходит в новый класс.
-	Какая разница? - щербато улыбнулась ему полная тетка со смешной оранжевой прической. - Садись, щас сыграем…
-	У тебя будут черные пешки, два кубика и самолет, - присмотревшись повнимательней, Бэнсон понял, что пришел в самый разгар какой-то игры.
-	Ну, что, милая Нынге, мой ход, - сухонький старичок двинул войска на крепость из фишек домино, и игра, замершая, чтобы впустить в себя новичка, закрутила педали своего велосипеда дальше!

Однажды вечером Эни Хэдж не устояла перед его требовательным напором, и все было так хорошо, она никогда прежде не встречала настолько внимательных и нежных мужчин. Господи, как же хорошо ей было с ним, на миг она даже забыла, что он - псих, а она - медсестра в дурдоме, была только ночь, только страсть, и только это гигантское, бесконечное чудо! Потом она уснула, а Бэнсон, осторожно, чтобы ничем не звякнуть, вытащил из кармана ее халата связку ключей и на цыпочках прокрался в кабинет. Там он сел за стол, его рука легла на телефонную трубку, пальцы ласково обвили ее изогнутый стан…

Он улыбнулся - как же это было приятно вновь ощутить телефон в своей руке - и стал аккуратно набирать номер, провожая диск пальцем.

-	Алло, - его мягкий шепот интимно коснулся трубки. - Здравствуй. Меня зовут Бэнсон. Ты слушаешь? Я расскажу тебе кое-что, только слушай внимательно… Ты ведь любишь игры? Конечно. Я могу научить тебя одной ОЧЕНЬ необычной игре с телефоном… 

ИГРАЯ В БОГА

Светлым октябрьским днем Он ощутил навязчивое желание доказать себе свою силу, поддался этому соблазну и с тех пор жил сообразно велениям света, подающего сигналы изнутри. Сначала это были дети, случайно попадавшие под транспорт, глотавшие лекарства без разбора и гулявшие по опасным стройкам. Затем старики. Он быстро учился, а потому черед взрослых не заставил себя долго ждать.
Он был рожден Богом, и не в Его правилах было миловать кого-нибудь. Особенно людей.
Холодность, аккуратность и точный расчет были Его помощниками. Никакой жестокости и насилия, только несчастные случаи и глупые смерти. Никакой системы, никаких привычек и правил. Смерть настолько же разнообразна, как и ее мать – Жизнь.
Стимулом Его существования были какие-то крохи удовольствия от собственных деяний. Он переживал их, как тень своей божественной сущности. Страха же Он не ведал совсем.
Человеческую природу Его подпитывали чисто людские качества: любопытство и честолюбие. Именно они и вывели Его из подполья, заставили признаться в собственном существовании всему миру.

“Добро пожаловать на нашу веб-страницу. Абсолютно анонимная конференция “Ваше мнение” предоставляет Вам уникальную возможность высказаться! Любое Ваше сообщение может быть размещено в нашей энциклопедии “Мнения” и продемонстрирует миру Вашу точку зрения. Ваше мнение превыше всего!”

Его всегда очень интересовала проблема взаимоотношений между Создателем и Созданиями. Ведь создал же кто-то Его, насчет этого Он не питал ложных сомнений. Он написал, возгласил, вострубил в полный голос миру о своем Бытии и скорбной участи человеческой и постарался сделать так, чтобы никто не подумал: де, псих новый прорезался… Деяния были налицо.
 
“Вы – ЧУДОВИЩЕ!!!” – писали поверившие в Его слова.
“Круто, чувак…” – отзывались прыщеватые юнцы.
“Хватит засорять Паутину!” – гневались серьезные люди.
Не поверивших тоже хватало.

К Его удивлению (и радости) нашелся даже один, принявший Его заявление, как ВЫЗОВ!
“… назови город в Штатах, и я покажу тебе настоящего Бога!” – издевательство сквозило в словах Противоречащего.
Порешили на Детройте.

Противоречащий был мясником.
На следующий же день он украсил центральную улицу города человеческими останками и гирляндами из внутренностей.

Бог был в шоке, и мир вторил Ему.
Как смеет эта грубая скотина вставать у Него на пути?! Сошел с рельс поезд метро, рухнул в пропасть школьный автобус с десятком ребятишек, где-то упал в океан самолет…

Дьявол не унимался:
“Хочешь сюрприз?” – взрыв мужчины в самом центре города.
“Дюжина конфет!” - двенадцать голов юных девушек в фотогалерее Интернета.
“Смешное шоу ужасов…” – кровавая месса на шесть персон.
Маньяк был неистощим на выдумки, на любую, казалось бы, самую естественную смерть он находил десятки вариантов насильственной.
“Спаси же своих деток! – смеялся он со страниц “Мнения”. – Боже! – кривлялся, специально искажая шрифт. - Огради агнцев своих от соблазнов, горестей и напастей! И МЕНЯ!!! Сделай хоть что-нибудь”.

Детройт давно уже был объявлен зоной особого внимания, а сайт “Ваше мнение” стал рингом лишь для двоих. Кое-где ходили слухи о других подобных психопатах, на волне моды поднялось много кретинов, но со всеми ними полиция справлялась…

Он уже не был просто Богом. Теперь на Нем повисла еще и ответственность за безвинно и жестоко погубленные души. Теперь Он был Мстителем! Любой, кто погибал от Его десницы, мог быть отцом, дочерью, братом или самим Противоречащим…

Наконец Он решился.
Пальцы неохотно нажимали на клавиши.
“Я жду тебя на углу…”
Вселенная замерла, подавившись молчаливым криком.
“Я приду”.

Оставив компьютер включенным, он вышел навстречу ветру. В ночь.
У фонаря на углу он остановился. Подставил лицо каплям дождя.
-	Закурить не найдется? – из пелены показался черный силуэт. Повертел в руках сигарету.
Он ждал.
-	Меня зовут Чейси, - будто продолжая давний разговор, сказал силуэт. - Джонатан Чейси. Я – полицейский.
Подождал, будто рассчитывая увидеть какую-нибудь реакцию. Ноль эмоций.
-	Специализируюсь на таких типах, как ты. - как ни в чем не бывало продолжал он. - Поймал на крючок уже с полдесятка маньяков.
-	Начнем. - прочистил Он горло и воздел руки к небу. Грянул гром.
Они сошлись.

ДОЧЬ

Охоте, страсти, грязи под ногами, осени и страху посвящается.

-	Я расскажу тебе все, мой лорд. С той минуты, как я впервые увидела его, и до той минуты, когда взяла его жизнь.

Он пришел промозглым осенним вечером, когда ветер со скрипом бился о жестяную вывеску над входом, а огонь в камине испуганно жался к стенкам и никак не желал поднимать голову. Входная дверь жалобно вскрикнула, он вошел и остановился у порога.

-	Я пришел за тем, что одалживал тебе! - гулкое эхо метнулось под стол, нырнуло под пол и заметалось среди бутылок с вином. Девочка, вышивавшая рядом с креслом отца, испуганно выронила пяльцы. Ее голубые глаза прыгнули к отцу, вернулись к позднему гостю, налились робкой росой. Она еще не понимала, что происходит, но уже была готова заплакать. Темная в тени, рука отца опустилась на ее волосы, погладила, и она потянулась к этой руке всем телом, прижалась. Замерла.
-	Конечно, - он был готов к этому последние шесть лет - с того самого мига, когда принял на руки свою единственную радость и отраду. И только теперь он познал всю тоску и безнадежность конца. - Сделай для меня еще одно одолжение, - голос налился таким унижением и мольбой, которой он никогда прежде не знал в себе, - забери свое утром!
-	Хорошо, - пришедшему не было нужды обдумывать ответ, он и так знал все наперед. Дверь ахнула за ним, и в доме замерла тишина.

Они пошевелились только час спустя. Девочка боялась ослабить свои объятия, словно понимала, что стоит ей отпустить отца, и больше она его никогда не увидит. Потом она уснула у него на руках, а он все качал ее и пел старую колыбельную, которую, бывало, пела ему мама. Он отнес ее в комнату и уложил на кровать, посидел подле нее молча, погладил по коротким светлым волосам. В уголках глаз копились жгучие слезы, но он не давал им пролиться дождем. Знал, что иначе не сумеет отдать должное.

Потом он вышел из ее спальни, постоял, прислонившись спиной к двери, и слезы не выдержали его молчания. Они хлынули вниз быстро и мощно, закапали на пол, он сжимал кулаки, стараясь не всхлипывать, а они все лились и лились. Чтобы не разбудить ее, он побрел куда-то по коридору, зашел в первую попавшуюся комнату… ДА!

Конечно, он должен был зайти сюда. Прежде, чем отдать свои долги. Долг. Он стоял в мастерской, и со стены напротив на него смотрели они. Куклы. Те, кого он взял, любовью, надеждой, ложью, добром и злом. Теперь он не мог смотреть им в глаза…

Рыдания разрывали ему грудь, он кричал и не мог сдержаться, он проклинал свою долю, швырял кукол из стороны в сторону, рвал их в клочья, топтал ногами. Потом он собрал их всех в охапку и понес вниз. Туда, где уже засыпал огонь в камине. 

Он швырял их в воспрянувшее и жадное пламя, и они корчились, вспыхивали и умирали. Последней был девочка - милашка с голубыми волосами, ее он тоже кинул в огонь. Какое-то страстное пламя пожирало его изнутри - вспомнил, она же была первой!!!

Он зажал рот ладонью и опрометью кинулся прочь из дома. Дверь хлопнула за спиной, а в лучах луны, на блестящей от дождя брусчатке, прямо перед ним стоял тот. Который пришел…

-	Забери, - упал он на колени, моля. - Забери…

Тот молча протянул руку и поднял его с колен…

Когда она проснулась посреди ночи, папы не было рядом. Она лежала в своей кроватке, и сердце громко-громко колотилось в груди. С улицы раздался какой-то шум, она медленно встала. Что-то боролось в ней, мешало выглянуть в окно и в то же время она очень хотела увидеть, что там происходит.

-	Забери, - сказал ее отец в тот самый миг, когда она подошла к окну с другой стороны. - Забери, - сказал он второй раз, и она вцепилась руками в штору, заплакала, навзрыд, безнадежно, а высокий незнакомец поднял его с мостовой, и папа в его руках сморщился, стал маленьким. Превратился в куклу!

Потом незнакомец обернулся в сторону рыдающей девочки и прежде, чем кануть в ночи, встретился своими карими глазами с прозрачной синью ее.

-	Прошло четырнадцать лет, мой лорд. Четырнадцать долгих лет я шла по следам Кукольника. Одного из тех, кем был мой отец. Одного из тех, на ком лежит проклятье, одного из тех, кто убивает ради других…

Она морщилась под огромным вонючим мужиком, что купил ее за три серебряка полчаса назад на мосту. Ей не было больно, скорее скучно. Еще было противно постоянно чувствовать этот вездесущий запах пота, мочи и чеснока. Наконец, он закончил свои дела с нею, и она с удовольствием слезла вниз с почерневшего сена на втором этаже конюшни. Стоял чудесный летний вечер. Ветер нес с запада лазоревые облака, а заходящее солнце щедро сеяло свои последние лучи по множеству блестящих шпилей города.

Весело напевая, она побежала по Мельничной улице, когда навстречу ей выехала зарешеченная повозка, в которой обычно возили заключенных на казнь. Она отодвинулась, уступая дорогу, ей было не интересно, кому не подфартило сегодня.

-	София! - крик влепил ей увесистую пощечину и упал в грязь под ногами.
-	Стефан?! - она схватилась рукой за сердце - в повозке болтался прикованный за руки единственная отрада ее пропащей жизни - вор, весельчак и пьяница Стефан. - Стефан!!!
-	София!!! - он кричал весело и страшно. - София!!!
-	Стефан!!! - небо рушилось на землю с каждым новым взмахом ее ресниц. - Стефан!!!

Она подбежала к повозке, вцепилась в прутья руками, ее попытались отогнать пинками, но она зашипела на стражу так страшно, что даже бывалые стражники махнули на нее рукой.

-	Стефан! - она рыдала, безудержно, дико. - Стефан!
-	Не плачь, милая, не плачь!!! - он старался утешить ее, но его руки были прикованы, а в глазах плясала уже какая-то озорная обреченность. - Не плачь!

Но она словно забыла другие слова, и звала его, звала, до самой площади, где уже толпились зеваки, где уже кричал что-то глашатай, где уже стоял помост… Стоял. Руки ее опустились, а свет в глазах померк. Стефан что-то кричал ей, звал, ему расковали руки, вытащили из клетки, а она все стояла, оглушенная и пустая. Рядом с помостом стоял ОН. Тот, кто пришел далеким осенним вечером в их дом. Тот, кто сломал ее жизнь. Кукольник.

Сопротивляющегося Стефана подтащили к помосту, закинули наверх к самым ногам Кукольника. Она закрыла руками рот, чтобы не завыть. По-звериному, дико, криком смертельно раненой самки. Стефана поставили на колени перед зловещим человеком в черном - все звуки на площади умерли - Кукольник взял парня за руку, они встретились глазами… И в руках Кукольника уже была небольшая, виртуозно исполненная кукла молодого человека в зеленом плаще и с дерзким блеском в глазах. Тишина по-прежнему давила на всех, и только она чувствовала, что ноги уже не держат, что она падает… И тут Кукольник распахнул свой плащ, и последнее, что ей довелось увидеть, были сотни кукол, что висели на полах его плаща изнутри. Мертвые. Живые.

-	Я очень долго искала его, мой лорд. Я обошла десятки городов, и везде я натыкалась лишь на остывающие следы. Следы его дьявольского присутствия.

Он прыгнул на нее неожиданно. Дорога в этом месте делала поворот, она миновала густые кусты, отсюда уже был виден город, когда он прыгнул на нее сзади. Она завизжала, вцепилась ногтями в его запястье, но он был много сильнее. Они покатились кубарем по дороге, собирая одеждой густую пыль, наконец, он оказался сверху, и тупое иззубренное лезвие его ножа коснулось ее горла.

-	Заткнись, сука, слышишь, молчи, - он рвал другой рукой ее юбку. - Закрой пасть, слышишь! - он грубо раздвинул ее ноги коленом, обрушился на нее всем своим костлявым, острым телом и принялся насиловать. Она хрипло дышала, боль внизу живота плыла вверх, в голове шумело, резко ныло вывихнутое запястье. Он довольно хрипел, корчился на ней и вдруг утробно завыл… Какая-то сила сняла грязного ублюдка с ее истерзанного тела, она подняла глаза и увидела куклу, свисающую с руки старого знакомого. 

Глаза в глаза - она врубилась в его карюю твердь, а он нырнул в ее яростную синь. И когда он протянул ей руку, чтобы помочь подняться, она поднялась сама. Хотя левое запястье нестерпимо болело…

-	Я пошла за ним в шесть лет, а нашла в двадцать. Он посмотрел мне в глаза, и я поняла, что ни на миг, ни на единую секунду он не сомневался, что мы встретимся.

Она брела за ним до самого города. Казалось, он не обращал на нее никакого внимания, однако, нес ее мешок и всегда ждал, пока она его нагонит.

Мысли мешались в ее голове, она не знала, чего хотеть. Смерти этому чудовищу? Да. Но она была очень слаба. И не могла себе признаться, что не может поднять на него руку.

Они долго шли узкими улицами, пока ноги не привели их к городской ратуше. Там он снял ее мешок с плеча, бросил у стены и знаком показал подождать его здесь. Она безропотно подчинилась. Минутами позже он вышел, подобрал мешок, и они пошли куда-то дальше, вглубь лабиринта извилистых улиц. Ее мутило, страшно хотелось спать, а он все шел и шел. Когда ее покинули силы, он взял ее на руки и понес, а у нее не нашлось даже слов, чтобы издать хоть звук против.

Она проснулась далеко за полдень. Потрогала грубоватую, но чистую простынь, села. Рядом с ее кроватью стоял кувшин со свежим молоком. Она отпила глоток… и поняла, что может его больше никогда не увидеть! Она вскочила - кувшин вдребезги разлетелся от удара об пол - нигде не было видно ее одежды. Она завернулась в шерстяной плед и выскочила в общий зал кабака, где они остановились…

Кукольник сидел за отдельным столом и потягивал что-то из высокой глиняной кружки. За его столом и вокруг него никто не садился, да и те, кто сидел в этот час в кабаке, неодобрительно посматривали на столь редкую и зловещую в их краях птицу. Увидев ее на пороге, Кукольник улыбнулся самыми уголками губ и приглашающе махнул рукой. Ей отчего-то стало стыдно, она замешкалась в проходе… а потом подошла и села рядом.

-	Так, мой лорд, я предала себя, своего отца и весь мой род. Так я стала постоянной спутницей Кукольника. Так приблизилась к тайне тайн настолько близко, как это только может обычный человек.

Случай был исключительно тяжелый - младенец буквально захлебывался кровью, и жить ему оставалось сущие минуты. Обеспамятевшую мать отвели в сторону, а Кукольник, что всего минуту назад спокойно проходил рядом (только она была свидетельницей дикой гонки двух последних часов, когда они загнали своих лошадей, спеша непонятно куда и зачем - для всех он появился ниоткуда, как языческий бог, сошедший с небес, по своей надобности), присел рядом с отходящим выше ребенком. 

Осторожно, двумя пальцами он отогнул край своего плаща - немногие зрители испуганно отворачивались - там внутри качались его куклы - и вытащил крохотную куколку сморщенного, горбатого старика. Он посмотрел на нее - девушка завороженно наблюдала за этим уже во второй раз - глаза их, живые и деревянные, встретились, и кукла легла на развороченную грудь ребенка.

Малыш сделал глубокий вдох, кровавая пена пузырями выступила на его губах, и она, как всегда, пропустил ТОТ САМЫЙ миг - мальчик вдруг громко закашлялся, закричал, но это был другой крик, и он говорил, что жизнь вернулась в свою обитель.

Непрошеные слезы выступили у нее на глазах, она отвернулась и вышла на улицу. Последние два года сломали в ней что-то. Теперь она знала, что Кукольник не только забирает, но и отдает. И это было ужасно. Она помнила дни и недели, когда часами сидела с ножом в руках и ждала его, ждала, чтобы убить, но он приходил, и руки ее опускались…

Кукольник молча вышел из дома и встал с ней рядом. "Шлюха! - кричали ей со всех сторон, когда они ехали вместе, две гордые вороные птицы. - Кукольная подстилка!" Но она научилась у него молчанию и никак не реагировала на чужие слова. Сам он говорил очень редко. Только когда учил ее резать по дереву. Боже, как же она боялась этих уроков - часов, когда он становился не похожим на самого себя. В такие часы она ТАК на него смотрела, что ей становилась стыдно, уши розовели, а внутри часто-часто билось сердце, она почему-то вспоминала визгливые крики баб и тогда приходилось отворачиваться, потому что она была не в силах сдерживать пунцовый румянец, выползавший на ее щеки.

Кукольник посмотрел на нее - в нее - пристально и резко и, не говоря ни слова, пошел в сторону центра города. Только когда они подошли к площади, она поняла, ЗАЧЕМ они пришли сюда. И внутренне сжалась, закусила губу…

Он привел ее на казнь, и толпа расступилась, впуская его в себя. Черный человек легко вспрыгнул на эшафот и поднял с плахи обреченно лежащую голову. 

-	Да! - громко сказал смертник, и Кукольник забрал его себе. Потом он повернулся к ней и принял удар ее ослепительных глаз. Они были полны огня и новых слез. Жестких, мучительных.

Тем же вечером он вновь достал нож из своей котомки, и опять она была вынуждена отворачиваться и прятаться, даже от самой себя.

-	Так, мой лорд, я полюбила мерзавца и праведника. Так, мой лорд, я окончательно предала себя и отдала свою жизнь в его руки. До той самой ночи…

Осенью на нее всегда нападала желто-рыжая тоска. Это были самые яркие воспоминания из детства: она выбегает на улицу, на дворе ночь, а злой Кукольник только что канул в чернильной темноте, ее трясет, но слез нет, она спотыкается и падает в кучу опавших листьев. Они ломкие и приятно пахнут. И еще - она не может этого видеть, но знает - они желто-рыжие…

Она целыми днями сидела дома, никуда не выходя, и Кукольник вершил свои дела один, уходя, но неизменно возвращаясь к ней. 

Той ночью она уже спала. Ей снился он. Ее отец. Он брал ее за руку и вел по огненно-рыжей аллее. И куклы под его плащом негромко постукивали друг об друга. Так-так-так.

Она проснулась от его руки на своем плече.

-	Пойдем, - буквы одиноко стукнулись друг о друга, как деревянные куклы под плащом.

Она молча поднялась, накинула плащ на плечи и пошла за ним. Так, в молчании, они миновали несколько улиц, перешли через горбатый мостик и вышли из города. Идти было недалеко - буквально за поворотом дороги - он напомнил ей место, где они впервые повстречались лицом к лицу - стоял двухэтажный маленький домик.

Она окаменела прямо на повороте - она прижала к лицу ладони, она заплакала, и поняла, что ей предстоит сейчас увидеть.

Дверь зевнула, раскрываясь без стука.

-	Я пришел за тем, что одалживал тебе! - слова эхом отражались от Кукольника и били в нее, отточено и метко, она беззвучно рыдала, но не могла ничего сделать. 
-	Конечно, - внутри кто-то встал, кто-то вскрикнул, кто-то упал.
-	Я жду тебя, - дверь закрылась за ним, и он посмотрел на нее, как делал всегда. - Можешь сделать это сейчас.

Она отвернулась, и ее рыдания стали еще отчаянней. Потом их перекрыл скрип открываемой двери. Она скорее почувствовала, чем поняла, когда Кукольник забрал его, своего крестника, она повернула к нему свое мокрое лицо - и в окне на втором этаже дома увидела маленького мальчика, вцепившегося в подоконник, его мать, одной рукой прижимающую его к себе, а другой зажимающую себе рот - она увидела его глаза. Карие звезды. И в них плескалась такая невыразимая любовь, такая громадная нежность, что она не выдержала и кинулась ему на грудь. Все ее тело сотрясалось в рыданиях, а руки бесцельно вцепились в его плечи…

-	А потом, мой лорд, его не стало! - женщина, стоявшая перед ним на коленях, достала откуда-то из одежды куклу, искусно вырезанную из дерева. Она изображала высокого человека в черном. Его темные глаза весело блестели, а губы были сложены в улыбку. - Я забрала его себе!

Женщина затряслась в слабо сдерживаемых рыданиях.

-	Покажи мне ее, - промолчавший всю историю, немолодой и усталый герцог протянул вперед свою ладонь, - позволь мне взглянуть на нее.

Она отерла слезы со своих глаз и протянула вперед своего Кукольника.

-	Да, - сильная морщинистая рука осторожно приняла его, потом герцог глубоко вздохнул.

Она подняла на него свои глаза, и невозможная надежда новыми слезами засверкала в ее взгляде.

-	Да, - знакомо повторил он и протянул ей опустевшую руку. - Девочка моя, пойдем отсюда…

ОТШЕЛЬНИК И КРЕСТ

1.

Рассвет пах ржавчиной.
Ей пахло все вокруг: песок, воздух и даже небо. Вечно ржавое в обрамлении ломаных облаков. Ветер нечасто приносил сюда новые запахи, и даже тогда они носили металлический привкус. Привыкший к нему без труда мог отличить вонь Старых Развалин от аромата паленой человечины или флюидов брачной поры у крысопауков.
Ржавчина была повсюду, ей был пропитан каждый миллиметр, каждая песчинка, мысль или слово, она пела в струях песка и шептала в голосе ветра. Ей поклонялись, ее боготворили, ее боялись и проклинали. И она была не властна лишь над тремя мрачными символами этой эпохи: Цветком, Слезой и Крестом.

2.

Схиз стоял рядом со своим Цветком и мучительно любовался моргающим солнцем. Смотреть на это, действительно, было больно. Когда невидимые Веки на миг смыкались над дневным светилом, по небу во все стороны разбегались тонкие морщинки, и чешуя, обрамлявшая солнце, становилась видна. Многие философы рода человеческого потратили немало часов, ломая голову над истинной природой сего феномена, но так ни к чему и не пришли. Правда, по ночам, когда солнце засыпало, закрывающая его пленка начинала слабо светиться, и, приглядевшись, можно было увидеть, как пульсируют жилки, питающие кровью великое Око.

Схиза это не удивляло. Он вообще не был способен на сильные чувства - Отшельник Рогачей. И он был нем. Поэтому и жил в Цветке.

Некогда прекрасный, Цветок стоял теперь пыльной и высохшей обителью одинокого аскета. Он был похож на колокольчик, небывало огромный, многометровый. Внутри его ствола была полость, в которой Схиз жил, в бутоне он находил прохладную и целительную влагу, еда облезала лоскутами с листьев, а в одежде он не нуждался. Цветок хранил и опекал своего хозяина, и тот платил ему той же монетой, подолгу находясь внутри и медитируя.

Где-то в километре от Цветка - они всегда соседствовали, старые враги - из окаменевшего песка цвета запекшейся ржавчины торчал Крест. От него не пахло смертью металла. Хотя и жизнью от Креста тоже не пахло... Идеально ровный, четкий и пропорциональный, он рвал шипами, что унизывали его плоть, коричнево-красное небо. И была суть Креста подобна его коре, гладкой пятипалыми листьями. 

У Креста Схиз подолгу сидел ночью, думая и вспоминая, и уже под утро по осыпающимся барханам Земли Рогачей шел навстречу Луже или, как звали ее иные прочие, Слезе. Капле неземной скорби. Озерцу застывшего металла, ясного и светлого, словно ртуть. И здесь ноздри тревожил свежий, но какой-то неживой, синтетический аромат, тонкий. Он впивался в мозг молчаливым криком, адской песнью, и не отпускал, пока Схиз не убегал от него прочь.

Он убегал, и наставала пора нового утра, и вновь он мучительно любовался моргающим солнцем...

-	Эй ты, урод рогатый! - откуда-то сзади словно плюнули в спину.

Схиз обернулся и сам заморгал, удивленно и растерянно. По всему плыли яркие разноцветные пятна, похожие на маленькие острые солнца, и, когда, наконец, к нему вернулось нормальное зрение, он увидел шестиствольную пушку, с какими не расстаются Крыланы, направленную прямо ему в грудь.

-	Ты что, сдурел? - второй Крылан выбил пушку из рук первого. - Это ж их Схиз! Убьешь такого, Креста не миновать!

Но тот уже и сам, очевидно, понял всю глубину своей ошибки:

-	Короче, - скомкано прокаркал он. - Все нормально.

И они ударили по песку слитным всплеском своих винтовых крыльев, бережно сжимая двумя парами рук свои бесценные шестистволки.

Схиз понял, что началась война.

3.

Три тысячи лет назад умер Спаситель. Умер на Кресте. Один за всех. Все слышали эту сказку, но никто не знает, что в ней ложь, а что намек. Грех - самый великий из всех - раскидал людей по разные стороны правды. И только единицы отказывались верить теперь, что Спаситель был Врагом, и Ложь его подвела людей к окончательной черте тысячу лет назад, когда ступил он на твердь Второй раз.

4.

Схиз уныло торчал под пронизывающим ветром осени. Здесь, в Жучьем ущелье, в это время года было жутко холодно. И именно сейчас Большому Жуку приспичило заболеть. Цветок лечил старейшину уже третий день к ряду, и даже терпению Схиза, похоже, пришел конец. Любому было понятно, что Большой Жук скоро отправится в Глубокие Пещеры Вечного Сна, но пока он жив, его нужно лечить, пусть даже нарушая покой Отшельника. 

Поэтому Схиз днем уходил далеко в пустыню, а к ночи возвращался, в тщетной надежде поспать дома. В его привычках было подолгу смотреть в блеск Лужи. Она нисколько не раздражала и не тревожила Отшельника Жуков, и он, как зачарованный, пытался познать ее тайну. Но скрытый смысл ускользал от него, и так продолжалось всю его жизнь, изо дня в день... Пока однажды не кончилось.

Он был так погружен в свои мысли, что не услышал шагов сзади. Какая-то тень накрыла его вместе с Лужей. Сначала он не обратил на нее никакого внимания... 

Тень креста.

И когда Схиз стал оборачиваться, глаза его только самым краешком успели зацепиться за какую-то фигуру за его спиной, а тело уже кренилось, падало, летело навстречу озерцу холодной слюды, и плеск стал последним, что услышали его уши.

5.

-	Ну-ка, вылезай! - Свинобык орал так, что, казалось, даже ветер притих его послушать. Из норы донеслось легкое шуршание, и свинобык швырнул туда новую гранату.
-	Я что тебе говорю! - на сей раз ответом ему стала тишина, и, видимо, рассвирепев, он стал кидать туда гранаты одну за одной. На пятой боезапас закончился, разворотив, тем не менее, нору до размеров здоровой воронки.
-	А-А-А! - удовлетворенно взвыл свинобык. - Вот ты где!

Пинками расшвыривая крупные куски слежавшегося песка, он подскочил к оглушенному Червю и потащил его наверх.

- Говори! - лупцевал он его по панцирю. - Говори, сука, шнурок отдавленный! А ну говори!!!

Отбив кулаки, но так ничего и не добившись, Свинобык устало плюхнулся рядом с Червем.
-	Скоты червивые, - с ненавистью процедил он, - на Кресте Старика нашего распяли, а вину на Рогачей сваливаете! У, гниды!

И он, вскочив на ноги, стал пинать Червя, только-только начавшего приходить в чувство.

6.

Схиз Крыланов молчал. Как и все они, он был нем. Нем от рождения. И потому мог жить в Цветке. Просто жить. Отшельником.

-	Подскажи, ты только подскажи, - уже второй день Крыло их рода осторожно надоедал ему своими вопросами, - я же не прошу ничего запретного, просто кивни или моргни...

Крыло хотел узнать правду о Крестах. Действительно ли человек, попавший в Слезу, вольно ли, а, может быть, нарочно, превращается в Проклятье Спасителя. В Крест.

Схиз не знал этого, но подозревал, что это действительно так. Лицо его, тем не менее, продолжало оставаться бесстрастным. 

-	Чтоб ты сдох, импотент поганый! - в сердцах прошептал Крыло и бросил тщетные попытки докопаться до Истины. Были проблемы и понасущней: по сведениям разведки, в войну теперь были вовлечены все роды, включая безумных крысопауков, так мало похожих на людей спустя тысячу лет после Греха, и абсолютно аморфных Червей. 

7.

Крыло был не прав, обзывая своего Схиза импотентом. Как и любой другой взрослый человек, Схиз был в состоянии родить. Но... Ребенок стал бы для него последним Крестом, ибо никто не мог рождаться и жить в Цветке. Кроме самого Схиза - ребенка, родившегося от мертвого родителя.

И каждый род, кроме диких крысопауков, не живших нигде и живших всюду, свято блюл этот неписаный Закон. И Схизы молча подчинялись.

8.

Ребенок громко орал и брыкался. Как и любой Червь, он с рожденья был закован в плотный чешуйчатый панцирь. Правда, пока тот был еще очень мягким для того, чтобы ползать под землей, но все дырки для ног, головы и хвоста были у него на месте.

-	Ах ты мой маленький, - ласково шептал ему родитель, бережно качая и поглаживая по маслянистой головке. - Ах ты мой красивенький...

Черви всегда предпочитали селиться поближе к Старым Развалинам. Здесь запах ржавчины был особенно силен, но человек способен привыкнуть почти ко всему. Они подныривали под крышу когда-то огромных и очень высоких зданий, утонувших в пучине песка, и селились в просторных и удобных комнатах, пользовались остатками мебели, вытаскивали на свет Божий разные интересные предметы. Война застала их врасплох. Они всегда контачили с остальными родами лучше прочих, торговали, обменивались. А теперь настала пора убивать.

Гранатометный шквал накрыл ничего не подозревающих Червей, вылезших погреться на солнце. И пока они, оглушенные и раненые, слабо копошились в развороченном песке, налетели Рогачи. Сточенными костяными тесаками из рогов предков они принялись кромсать податливое мясо Червей. Кто-то пришел в себя, лихорадочно ныряя, кто-то тонко заорал ввысь. Какой-то Червь набрал полные легкие песка и выплеснул его прямо в рожу Рогачу. Тот взвыл, упал, забился на песке. Кто-то отплевывался кислотой, а он полз, полз к своему малышу и никак не мог дотянуться... Чье-то копыто втоптало хрупкое детское тельце в песок, и его объяла темнота.

9.

Он сумел слегка приподнять голову. Над полем брани курился едкий пороховой дымок. Трупы Свинобыков торопливо глодал одинокий крысопаук. Мутнеющий взор раненого еще раз прошелся по рядам павших, и сверху его накрыла тень. Над ним стоял человек, но в глазах троилось, и он не мог понять, к какому роду тот принадлежит...

-	Покойся с миром! - раздалось где-то вверху, и сталь сокрушила его голову.

Человек пошел дальше, бросая перед собой тень Греха. Крест.

10.

Каждый род высиживает своих детей по-своему. Крысопауки носят на себе прозрачные яйца и откладывают сразу по десятку, а то и больше детенышей. Из них выживает только пара сильнейших, поедающих своих собратьев, едва они вылупляются. Бывает, что крысопаук специально откладывает яйца, чтобы насытиться. 

Свинобыки вынашивают своих детишек в чреве. Они единственные, у кого сохранилось подобие секса. Все остальные вполне могут обходиться и без него.

Рогачи отдают конечность своему дитяте, руку или ногу. Потом конечность отрастает, и лишь голову нельзя приставить на место. Из нее рождается Схиз. Наверное, поэтому у Рогачей всегда очень особенный Схиз.

Черви размножаются почкованием: сначала у них вырастает второй панцирь, потом в нем начинает шевелиться червячок, и через некоторое время отлипает от своего папаши.

Жуки умирают родами. Когда очередному Жуку настает пора увидеть Глубокие Пещеры Вечного Сна, он съедает кусок ржавчины. Если год был для Жуков неудачным: прошла болезнь или многие погибли, то он решает родить нескольких. Это наполнит последние минуты его жизни невыразимыми страданиями, но он принесет роду новых Жучат. Редко, очень редко, но бывает, что Жук не умирает родами. Ребенок рождается Схизом, а его самого распинают на Кресте.

Крыланы подолгу высиживают детей друг у друга из спин, чтобы потом, в полете подарить миру нового летучего детеныша. Отдать ему свои крылья. Кто-то должен обязательно страховать родителя-Крылана: обессилев и потеряв крылья, он может упасть сам и уронить ребенка.

Никто не знает почему, но только у крысопауков никогда не рождаются Схизы.

11.

Схиз подолгу любовался узорами на внутренней стороне ствола Цветка и мечтал. Ему грезился другой Цветок. Живой, благоуханный, прекрасный своими яркими красками, дарящий тепло и свет всем, а не только ему, одинокому, молчаливому Схизу. 

Сам не помня себя, он требовательно поглаживал свое колено, и плоть отзывалась на этот зов. Когда он очнулся, изменить что-либо было уже поздно...

12.

-	Давай лезь! - сказано это было негромко, но его, несчастного крысопаука, аж передернуло от скрытой ненависти, что перекатывалась внутри этих слов. - Иди, иди!

Подпихивая его поближе к Луже длинными штыками из рогового уса, Жуки мрачно взирали на тело второго такого же, минутой раньше кинувшегося на них. Слушаться не захотел...

Крысопаук отчаянно боялся, но шел. Одна из его длинных суставчатых ног оказалась совсем рядом с Лужей, другая зависла в воздухе, он зажмурился... и сам нырнул в металлическую воду!

Гладкая зеркальная поверхность Слезы вскипела бурунами, и мощно, агрессивно продавливая собой ржавое небо, вверх устремился шипастый Крест. И тень от него перекрещивалась с другой, такой же, тенью, что падала из-за спин ошеломленных Жуков.

Когда новый Большой Жук прознал про их самовольство, он приказал казнить их. И они умерли на том самом Кресте, что вырос с их помощью. Один за другим.

13.

Тень от Креста пересекла весь видимый мир от края до края, и там, где она появлялась, люди прежде уживавшиеся друг с другом, брались за оружие и начинали рвать друг другу глотки. Крестов становилось все больше, Слез все меньше. И настал такой час...

14.

Скрывать свою беременность ему становилось все труднее и труднее. Теперь Схиз старался как можно реже покидать Цветок, а потому не мог знать, что мир стоит на пороге Нового Греха, и события катятся, несутся, и Схиз Жуков неделю как убит, а Схиз Крыланов лежит с переломанными крылами... Он мог думать сейчас только о своем ребенке. О том крохотном чуде, что росло у него ниже колена, шевелило ручками и ножками и гугукало. Впервые он был счастлив, и это было чужое счастье, недоступное прежде никому из Схизов. Запретное.

15.

Одного Свинобыка он кинул через плечо, пропоров ему брюхо хитином локтя. Крысопаука он просто убил ногами, а вот Крылан... С Крыланом пришлось повозиться. Вслед ему Жук подпрыгнул в воздух и распустил крылья. Вмиг распластав одно из его нежных крыльев отточенными жвалами, он повалил его наземь и начал жрать. Вдруг в спину ударил заряд из дробовика, раскидав его насекомые внутренности по телам павших. Жук рухнул лицом вниз и успел заметить только копыто Рогача...

16.

Опуская дымящийся еще ствол, он глядел на всех этих разных людей, и ему было смешно. Они уже научились ненавидеть.

17.

Кто-то пустил слух, что в округе Старых Развалин, тех, что дымятся, орудует банда. И не простая, а смешанная! Крылан вроде у них есть, Свинобык, Рогач, еще кто-то... И удивленные этой небывалой новостью, сраженные ею наповал, все как-то и думать забыли, что Луж-то осталось всего две: у Могильников крысопауков и у Рогачей.

18.

Крысопауки, безмолвные и окаменевшие, с ужасом окружили Крест, которого не было еще сегодня днем. Тонуло в ржавчине горизонта сонное Око. На Кресте обвис какой-то Крылан. Они еще не знали, что это сам Крыло, но таким непередаваемым страхом полнились их сердца, что когда пески закричали, завели свое предночную песнь, все они, как один, кинулись врассыпную и бежали, бежали, бежали, пока сама память о них не выветрилась из людских сердец.

19.

Каждую ночь, когда день сводит свои счеты с сумерками, где-то в песках открываются огромные пасти, и мир оглашается песнью пустыни. Она тяжела. В ней нет ни конца, ни начала. Но каждый, кто хоть раз услышал ее, всегда будет вспоминать этот миг с тоской.

20.

Он уже родил свое дитя, выкормил и теперь наслаждался покоем, какой принадлежит только родителям, когда его Цветок почтил своим присутствием сам Рог. Разумеется, он не рискнул самовольно зайти внутрь, так как знал, что шипы Креста мало чем отличаются от живого металла...

Схиз выполз к нему на коленях.

-	Ты... - с сомнением начал Рог. - Последняя Слеза наша.

Очевидно, он хотел сказать что-то другое, просто не нашелся, да и как он еще мог об этом сказать. В глазах Рога плясала страстная жажда и билась мольба. Он жаждал совета, путеводных огней. А Схиз молчал.

-	Все роды ждут! - от этих слов не пахло ржавчиной, они были свежи и тяжелы. - Они ждут тебя.

И только тут Схиз с ужасом осознал, что они хотят, чтобы он вышел к ним.

Ребенок!

Схиз нисколько не боялся за себя, но что они сделают с ним?! Наверное, он сильно изменился в лице, как-то неловко поджал уполовиненную ногу, может быть, поморщился. Рог прочитал что-то на его лице, и когда взгляд его уперся в Цветок, в позу Схиза, в его глаза...

-	Еретик!!! - вопль его взметнул пески с металлическим привкусом, и когда пыль осела, Схиза уже вытащили в круг вельможных представителей разных родов. Он не сказал им ни слова. Даже когда его привели к знакомому, как немота, Кресту. И они распяли его.

21.

Огонь полыхал в самых разных местах, но ярче всего билось пламя в сердце. Схиз почти не страдал. Его тело, пришпиленное к Кресту, медленно и печально умирало. Но не боль занимала все его мысли, а совесть. Безъязыкий. Он даже не мог попросить прощения у своего сына за то, что обрек его на неведомые страданья. Он видел, как в его Цветок заполз Схиз Червей, но не видел потом ни его, ни ребенка. И теперь глава его, увенчанная рогами, скорбно висела. Покорившись.

-	Грех, - Схизу показалось, что кто-то гладит его по несуществующей ноге. - Это сладкое слово - Грех.

Отшельник Рогачей не мог видеть, потому что слезы выели из него это умение, и в голову впивался острый шип Креста, но он узрел.

Пред ним возвышался другой Крест, и они были похожи, как братья-близнецы. Так было, пока Схиз не понял, что видит свое отражение. Только на нем у него не было рогов и копыт, и на месте висела нога. 

-	Я тоже грешен, - кротко призналось отражение. - Я убивал...

Только тут Схиз понял, что он - второй - НЕ ЧЕЛОВЕК! Потому что нет на свете таких людей. Нет. И не было! От начала времен и по сей день!

-	Ты еще не догадался? - казалось, и Крест ему нипочем, хотя, впрочем, у него-то он был без шипов. - Я и есть Спаситель!!!

И волна религиозного ужаса, омерзения, брезгливости, тошноты и дрожи прокатилась по истерзанному телу Схиза. Он стал извиваться на Кресте, чтобы не слушать, УМЕРЕТЬ, но не осквернить свою душу, поскорее... Боль рухнула на него водопадом, а крик стеклом разбился внутри его головы.

- Не-а, - помотал головой тот, кто назвался Спасителем. - Ты должен увидеть конец.

И Схиз замер, пронзенный ужасающей догадкой...

22.

Они стояли вокруг Слезы, капнувшей с небес на землю бесценным металлом. Песнь ее была нестерпима сегодня для простого человеческого уха, и даже Схизы, всю жизнь проведшие подле нее, еле выдерживали. Схиз Червей держал в руках рогатого младенца, и руки эти готовы были разжаться, чтобы вручить последнюю жертву последней Слезе. И мало кто, сраженный музыкой Лужи или событиями последних дней, видел, что тень, падающая на младенца, имеет форму Креста.

23.

-	Нет! - его плоский, безъязыкий, немой крик ударил по горстке несчастных, что готовились свершить Новый Грех. И крик этот разбил тишину и неподвижность немой сцены. Руки разжались.

А он, живьем содравший себя с Креста, проползший, дошедший, закричавший, рухнул наземь. Лицом в песок. В ржавчину.

И вторым закричал Схиз Червей. Страшно, дико, как не умеют кричать люди, пусть даже немые. И кричал он то же слово, но совсем по-другому:
-	НЕ-Е-Е-Е-Т!!!!!!!!!!!

Схиз Червей пытался закрыться скрещенными руками, загородиться, отвести своей тенью нестерпимый, ИСТИННЫЙ свет. И Крест его таял, и сам он жестоким изломом чужого тела, брошенный на колени, изнемогал, корчился. И, наконец, обмяк. Из тела его, пустой человеческой оболочки, сначала робко, а потом чуть уверенней вдруг показались ломкие паучьи лапы. Крысопаук, шустро выбравшись на волю, кинулся было бежать, но с каждым шагом он таял, таял, исчезал и был унесен в конце концов шальным порывом ветра.

А свет... Он утратил теперь свое нестерпимое сияния, и из Лужи, из Слезы, когда-то капнувшей на землю с небес, показался бутон дивного Цветка, и он рос, набухал соком и силой, и ствол вздымал его все выше и выше, а аромат гнал прочь запахи ржавчины и тлена. И это был он, тот самый Цветок, живой, благоуханный, прекрасный своими яркими красками, дарящий тепло и свет всем, а не только ему, одинокому, молчаливому Схизу. 

Он полз к нему, пока прочие Схизы не заметили этого и не помогли ему. Тепло. Свет. Его раны затягивались на глазах, а глаза плакали, и губы шептали: “Сынок”, а в Цветок уже робко входили люди, и все они получали здесь что-то такое, чего им всегда не хватало.

И потом, когда со всех них начала ссыпаться чешуя, хитин, рога и панцири, Схиз понял, что у Спасителя никогда не было Креста.

Об авторе.

Некрасов Юрий Александрович.
Родился снежным вечером 2 октября 1978 года в г. Свердловске. 11 лет прожил в Латвии, где был осчастливлен средним образованием. С 1996 года обитаю в Екатеринбурге, где успешно получил высшее образование в сфере журналистики (выпуск 2001 года, Уральский госуниверситет, специальность "Периодическая печать"). Принимал участие в различных печатных и Интернет изданиях. Предпочитаю художественно-публицистические жанры: обозрение, рецензия.

С 1998 года регулярно пишу прозаические произведения малой формы. Дань особого уважения отдаю нереалистическому содержанию. Имею в личном архиве порядка 300 (трехсот) рассказов. Горячий любитель разнообразнейшей фантастики. Участник мастер-класса Г.Л. Олди на "Росконе-2002" (фестиваля любителей фантастики в Москве), победитель литературного конкурса на "Зилантконе-2001" в номинации "проза". 

Адрес:
620062,г.  Екатеринбург,
пр. Ленина, 62/8-53,
тел. (343) 374-26-07
моб. тел. 8-92222-56-251
e-mail: buhrun@land.ru